Как-то Давыд Бурлюк представил Маяковского человеку, близкому им по культуре:
— Не знаете? Мой гениальный друг. Знаменитый поэт Маяковский.
Маяковский промолчал, но когда он остался с Бурлюком наедине , то сказал ему, что он — вовсе не знаменитый поэт. На возражения Маяковского Давыд, мучимый похмельем, непреклонно ответил:
— Теперь пишите. А то Вы меня ставите в глупейшее положение.
Маяковский затем написал в «Я — сам»: «Пришлось стать поэтом. Я создал первое (первое профессиональное, печатаемое) — «Багровый и белый» и другие».
Оказывается, то, что печатается, то и является профессиональным… А вот кое-что из «других»:




Плакат. Авторы В. Маяковский и А. Радченко.

Также В. Маяковский имеет репутацию художника.

ссылка

Поэт по знакомству, продолжение…

     Поэт Давыд Бурлюк оказался человеком, указавшим Маяковскому путь в поэзию. Маяковский вспоминает об этом так: «Днем у меня вышло стихотворение. Вернее — куски. Плохие. Нигде не напечатаны. Ночь. Сретенский бульвар. Читаю строки Бурлюку. Прибавляю — это один мой знакомый. Давыд остановился. Осмотрел меня. Рявкнул: «Да это же ж Вы сами написали! Да Вы же ж гениальный поэт!» Применение ко мне такого грандиозного и незаслуженного эпитета обрадовало меня. Я весь ушел в стихи. В этот вечер совершенно неожиданно я стал поэтом» (Маяковский В. «Я сам»).

   Так кто же такой сам Давыд Бурлюк? Почему он решил, что может давать путевки в жизнь молодым людям? Что же он сам написал, чем прославился среди потомков?
Вот образец его творчества:

Ор. 13.
Твоей бряцающей лампадой
Я озарен лесной тиши.
О, всадник ночи, пропляши
Пред непреклонною оградой.
Золотогрудая жена
У еле сомкнутого входа.
Теплеет хладная природа,
Свои означив письмена.
Слепые прилежаний взгляды.
Дождю подставим купола.
Я выжег грудь свою до тла,
Чтоб вырвать разветвленья зла,
Во имя правды и награды.
Объятий белых жгучий сот.
Желанны тонкие напевы,
Но все ж вернее Черной Девы
Разящий неизбежно мед.
[Бурлюк Д. Д.: Из сборника «Садок судей»(1910)]

Ор. — это опус. Все опусы Бурлюка написаны в том же духе.
С течением времени мастерство поэта должно совершенствоваться, его поэтическое творчество обретает свой неповторимый стиль. Вот что написал Бурлюк в 1914 году:

* * *
Улиц грязных долбили снег
Розовой пяткой вешних нег
Лица как змеи
Кружились аллеи
Но пали лазури блистая мечи
. . . . . . . . замолчи! . . . .
Наддомной волною мы снова полны
Насыщены потом ПОДМЫШЕК весны.
[Бурлюк Д. Д.: Из сборника «Затычка» (1914)]

Давыд Бурлюк не мог не написать стихи о родной стороне. Под его пером рождаются вот такие строки:

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА
Русь
Бросить в окошко
Мутностью пены
Забытые стены
Святыней гиены
Деревня как гнилушка
Чуть чуть видна дали
Так утлая старушка
Сифилитической пыли
[Бурлюк Д. Д.: Из сборника «Затычка» (1914)]

Вот и ещё один «шедевр» для полноты картины:

ФОНАРЬ
Вонзивший розу жало
Гробовый ларь
Темнот кружало
Земная жуть
Дает вздохнуть
Тоске
Что в пауке
Зародыш странный
Путь
Обманный
Отсек
Их белых ног
Порог
Калек.
[Бурлюк Д. Д.: Из сборника «Затычка» (1914)]
Однако революционная молодежь восхищалась стихами Бурлюка — своего кумира.

ссылка

Маяковский, или Поэт по знакомству, часть 3.

И. А. Бунин писал о Маяковском в «Окаянных днях»: «Последний раз я был в Петербурге в начале апреля 17 года. Я видел Марсово поле, на котором только что совершили, как некое традиционное жертвоприношение революции, комедию похорон будто бы павших за свободу героев (возможно, хоронили содомитов-большевиков). Что нужды, что это было, собственно, издевательство над мертвыми, что они были лишены честного христианского погребения, заколочены в гроба почему-то красные и противоестественно закопаны в самом центре города живых! Комедию проделали с полным легкомыслием и, оскорбив скромный прах покойников высокопарным красноречием, из края в край изрыли и истоптали великолепную площадь, обезобразили ее буграми, натыкали на ней высоких голых шестов в длиннейших и узких черных тряпках и зачем-то огородили ее дощатыми заборами, на скорую руку сколоченными и мерзкими не менее шестов своей дикарской простотой. Я видел очень большое собрание на открытии выставки финских картин. А затем я был еще на одном торжестве в честь все той же Финляндии, – на банкете в честь финнов, после открытия выставки. И, Бог мой, до чего ладно и многозначительно связалось все то, что я видел в Петербурге, с тем гомерическим безобразием, в которое вылился банкет! Собрались на него все те же – весь «цвет русской интеллигенции», богема, то есть знаменитые художники, артисты, писатели, общественные деятели, новые министры и один высокий иностранный представитель, именно посол Франции. Но над всеми возобладал – поэт Маяковский. Я сидел с Горьким и финским художником Галленом. И начал Маяковский с того, что без всякого приглашения подошел к нам, вдвинул стул между нами и стал есть с наших тарелок и пить из наших бокалов. Галлен глядел на него во все глаза – так, как глядел бы он, вероятно, на лошадь, если бы ее, например, ввели в эту банкетную залу. Горький хохотал. Я отодвинулся. Маяковский это заметил.

– Вы меня очень ненавидите? – весело спросил он меня.
Я без всякого стеснения ответил, что нет слишком было бы много чести ему. Он уже было раскрыл свой корытообразный рот, чтобы еще что-то спросить меня, но тут поднялся для официального тоста министр иностранных дел, и Маяковский кинулся к нему, к середине стола. А там он вскочил на стул и так похабно заорал что-то, что министр оцепенел. Через секунду, оправившись, он снова провозгласил: «Господа!» Но Маяковский заорал пуще прежнего. И министр, сделав еще одну и столь же бесплодную попытку, развел руками и сел. Но только что он сел, как встал французский посол. Очевидно, он был вполне уверен, что уже перед ним-то русский хулиган не может не стушеваться. Не тут-то было! Маяковский мгновенно заглушил его еще более зычным ревом. Но мало того: к безмерному изумлению посла, вдруг пришла в дикое и бессмысленное неистовство вся зала: зараженные Маяковским, все ни с того ни с сего заорали и себе, стали бить сапогами в пол, кулаками по столу, стали хохотать, выть, визжать, хрюкать и – тушить электричество. И вдруг все покрыл истинно трагический вопль какого-то финского художника, похожего на бритого моржа. Уже хмельной и смертельно бледный, он, очевидно, потрясенный до глубины души этим излишеством свинства и желая выразить свой протест против него, стал что есть силы и буквально со слезами кричать одно из немногих русских слов, ему известных:
– Много! Многоо! Многоо! Многоо!
Одноглазый Полифем, к которому попал Одиссей в своих странствиях, намеревался сожрать Одиссея. Ленин и Маяковский (которого еще в гимназии пророчески прозвали Идиотом Полифемовичем) были оба тоже довольно прожорливы и весьма сильны своим одноглазием. И тот и другой некоторое время казались всем только площадными шутами. Но недаром Маяковский назвался футуристом, то есть человеком будущего: полифемское будущее России принадлежало несомненно им, Маяковским, Лениным. Маяковский утробой почуял, во что вообще превратится вскоре русский пир тех дней и как великолепно заткнет рот всем прочим трибунам Ленин с балкона Кшесинской: еще великолепнее, чем сделал это он сам, на пиру в честь готовой послать нас к черту Финляндии!»

ссылка